Несущему здоровье - долгая жизнь и вечная память!

  31 мая т.г. на 94-м году жизни ушел от нас Ветеран полигона полковник медицинской службы Юрий Петрович СИВОКЛОКОВ...

   К большому сожалению, необъяснимая скромность Юрия Петровича не дала нам возможность познакомиться при жизни с его автобиографией (здесь единственная надежда на его сына - люди должны знать своих героев), что не позволило на страницах сайта рассказать о большом и, безусловно, вселюдно полезном пути полковника медицинской службы Сивоклокова Ю.П. Тем более, интересны воспоминания ветерана полигона Жадейко Е.В., дающие нам шанс хоть чуть-чуть вместе с ним вспомнить и оценить земные заслуги хирурга "от Бога" Сивоклокова Юрия Петровича. Слово Евгению Владимировичу:   

     Это случилось в 1960-м году: прослужив на первой площадке чуть больше года, я, казалось бы, молодой и здоровый инженер-лейтенант, серьезно занемог. Командир отпустил меня домой, и я, сидя на табурете в наброшенной на плечи шинели, грелся на крыльце под лучами остывающего осеннего солнца – все бы хорошо, если бы... не моя неожиданно распухшая шея и абсолютная беспомощность местного медика. Позже я этот случай описал в своем рассказе с использованием вымышленных имен. Привожу выдержку из него, из которой Вам станет понятно мое отношение к Юрию Петровичу СИВОКЛОКОВУ.

     «Неожиданно Снеж как-то странно заболел. Он чувствовал ослабление организма, энергетика садилась. Внешне раздувалась шея. Он сидел неделю дома, а площадный медик Валя Смагл иногда заходил и справлялся, не помер ли тот? Это была жизнеутверждающая шутка! Снеж выходил к окну перед домом, садился на табурет в накинутой шинели и полевой фуражке – просто Хлудов из фильма «Бег» - и долго, часами, смотрел в степь. Было чисто, тихо и холодно...

     Он спрашивал себя, а что здесь было много времени тому назад? Какие звери, люди, растения, птицы? Какие армии здесь передвигались, может быть, разведчики великих завоевателей ночевали под этими звездами? А какие караваны здесь прошли? Верблюды вызывали симпатию и интерес. Звучали музыкальные кусочки то из Хачатуряна, то из «Каравана» Дюка, то из увертюры Глинки. Вот и ты, русский офицер, тянущий службу в Тмутаракани вроде лермонтовского Печорина, гаснешь как и он когда-то в зачуханной Тамани, и никому нет дела до тебя. Снеж ощущал, что шея увеличилась в диаметре чуть ли не вдвое! Должна же быть этому причина? Утром дорогой на объект проходил мимо окна друг Ача, а вечером он шел назад в столовую к ужину, приветливо кивал и удивленно качал головой. Шутил тревожно: «Ты знаешь слово с тремя «е» на конце?» - «толстошеее»!

     Снеж передумал обо всем за декаду болезни больше, чем за все семестры учебы: о жизни и смерти, о силе и немощи, о знании и незнании (вспомнил об агностицизме), о долге службы и ее нелепости, когда никто не поможет. Алка ходила бледной: Снеж причитаний терпеть не мог. Зашел медик, тревожно ухмыляясь. Снеж спросил: «Что со мной?».

     - А ты как думал? Может, на станции чего-нибудь..., может, еще чего?

     Ведая о познаниях этого эскулапа, Снеж жил без иллюзий. Он смотрел в степь и вдруг зазвучали в его голове слова и вырвалась мелодия:

     «Человек идет по степи, нет конца у дороги.

              Ветер мешает идти, до жилья дотянуть немного...».

     Первые строки стихов пришли с музыкой из степи. Вспомнилось, зимой колонна машин (наш «Караван») встал в 10 км от площадки в буран и начал замерзать. Мороз под 30 градусов, и снеговерть - не видно ни зги. Пешком пришла, найдя дорогу, женщина-товаровед, обморозив лицо, а офицер, главный по комсомолу, приполз за ней с обмороженными руками. От головной машины, глотнув спирта, ушел в пургу искать дорогу водитель Князев и... замерз бедняга - привезли на площадку уже почерневшим.

     А что же с тобой, Снеж (задавался он вопросом)? Неужели облучило? Но почему шея? И кружится голова, силы уходят, трудно выходить на улицу... Алка втихаря плачет. Неужели уже все, конец, в 22 года? Не припомню аналогов... На дуэли, другое дело!

     В очередной раз приперся эскулап, зовет в медпункт, мол, комиссия из госпиталя его проверяет. Качаясь, дошел до барака медпункта. Синеглазый худощавый капитан, действующий хирург, осмотрел и спросил Смагла: «Ты почему его в госпиталь не увез?» - «Так у него же просто шея росла!». Капитан взорвался: «Не боишься ответить за офицера?!» Тут Смагл забегал, заговорил невпопад, глаза испуганные, руками машет...

     - «Быстро чистую простынь на стол, прокипятить хирургический инструмент, местный наркоз!» - отрывисто и четко говорил капитан. Снежа завалили на стол, и капитан разрезал шею. Был там нарывающий шар – флегмона. Вырезал и выбросил в ведро. Сказал, что, если бы еще пару дней протянуть, за жизнь Снежа не поручился бы. Комиссия уехала. Снеж пришел, шатаясь, домой. Алка кормила его обедом, шумел нагреваясь чайник...

     Через день пришел для перевязки Смагл, посадил на табуретку, распаковал бинт и резко дернул за тампон. Снеж от неожиданности и боли упал со стула! Поднимаясь, спросил: «А хошь, я тебе в морду дам, Смагл? Мне на операции так больно не было. Ты что же, гад, делаешь?!» Вышло много гноя и крови, но стало легче. Через неделю Снеж понял: будет жить, силы начали возвращаться! Он все еще грелся на степном, едва теплом, Солнце и писал свою «Песнь о Человеке». Песня начинала складываться...»

     Уважаемые друзья, я до конца своих дней буду благодарен этому Человеку - действующему хирургу из гарнизонного госпиталя полигона – думаю, многие его пациенты солидарны со мной! Спасибо, дорогой Юрий Петрович, за Вашу работу, за помощь страждущим, за подаренные многим годы жизни! Если бы не Ваш приезд на забытую богом первую площадку и не проведенная Вами операция в полевых условиях, не писал бы я сегодня этих строк искренней благодарности. Пусть земля станет Вам пухом, вечная Вам память...

Жадейко Евгений Владимирович, кандидат технических наук, кавалер ордена Красной Звезды, полковник.