Знакомство с Майком Грунтманом

Автор: 

Майк ГРУНТМАН

 "Думаю, что это будет интересней, чем просто моя  автобиография!"

     Уважаемые ветераны полигона, пользователи и гости нашего сайта, вы, наверняка знакомы по публикациям на сайте с нашим соотечественником Михаилом Александровичем Грунтманом, ныне профессором Калифорнийского университета, популяризирующем за океаном историю создания в СССР первой в мире системы противоракетной обороны, начинающуюся с легендарного экспериментального полигонного комплекса ПРО Системы А (главный конструктор Кисунько Г.В.). Побывав в нашем Музее истории создания ПРО "Звезды в пустыне" (см. на фото), Майк был озадачен написанием своей автобиографии для нашего сайта. По прошествии года он предположил, что его автобиография в буквальном понимании не будет нам интересна (хотя, мы знаем, что его отец был главным инженером полигона Байконур и Михаил провел там свое детство). При этом он прислал большую статью о начале своей научной деятельности, полагая, что его воспоминания об этом этапе его жизни и жизни страны могут оказаться более интересными для ветеранов, его ровесников. Сегодня мы начинаем публикацию его статьи. 

ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ В ИКИ: МИКРОКАНАЛЬНЫЕ ПЛАСТИНЫ, ПОЗИЦИОННО-ЧУВСТВИТЕЛЬНЫЕ ДЕТЕКТОРЫ И ЭНЕРГИЧНЫЕ НЕЙТРАЛЬНЫЕ АТОМЫ

М. А. Грунтман

Часть 1

     В начале июня 1977 года мне домой позвонил мой научный руководитель Владас Брониславович (Бронислово) Леонас (примечание 1). Я только что получил диплом инженера-физика по окончании факультета аэрофизики и космических исследований (ФАКИ) Московского физико-технического института (МФТИ) или ФИЗТЕХа, как его обычно называют. Впереди было лето, а затем аспирантура Академии наук (АН СССР) в Институте космических исследований (ИКИ).

     «Миша, — сказал Леонас, — есть возможность изменить Вашу ситуацию и взять Вас прямо на работу в ИКИ, как вы того хотели». Моей целью действительно было стать сотрудником института по окончании ФИЗТЕХа. Но для меня была открыта только возможность поступления в аспирантуру Академии наук в ИКИ, и я без энтузиазма на это решился. «Со мной только что разговаривал директор института Сагдеев, — продолжал Владас Брониславович. — Он хочет взять к себе одного выпускника из провинции. Но у того нет московской прописки, и он хромает на обе ноги по пятому пункту (примечание 2). На работу в ИКИ его не примут, а в аспирантуру на Ваше место он его может зачислить. Так как вы хромаете только на одну ногу, и у Вас есть подмосковная прописка (примечание 3), Сагдеев сможет протолкнуть Ваше зачисление в штат института инженером. А через год я попытаюсь изменить Вашу должность на младшего научного сотрудника». Я немедленно и с радостью согласился.

     Хмурый и недоброжелательный начальник отдела кадров ИКИ погонял меня с бумагами существенно больше, чем обычно требовалось. Как потом объясняли мне старшие коллеги, «он ведь и сидит на этой должности для того, чтобы таких, как ты, тут было меньше». Кажется, уже к концу июля меня зачислили инженером в лабораторию Леонаса в 18-м отделе. (Я привожу даты и цитирую по памяти. Когда я покидал СССР в самом начале 1990 года — а это отдельная и не для этой публикации история — я не мог взять с собой никаких записей и бумаг. Тогда я уничтожил практически весь свой личный архив, так как думал, что никогда не смогу больше посетить Москву.)

     Моя связь с ИКИ началась значительно раньше, чем зачисление на работу, и продолжалась до конца 1980-х годов. К окончанию второго курса МФТИ весной 1973 года нас, студентов, распределили по группам, связанным с «базовыми кафедрами» в различных научно исследовательских организациях, или, как их коротко называли, «базами». Я попросился и попал в группу ИКИ, которая обычно состояла из 5–7 человек. Через год, следующая за нами новая группа ФИЗТЕХовских студентов, направленных на кафедру в ИКИ, должна была принадлежать уже новому факультету проблем физики и энергетики (ФПФЭ) МФТИ. Так что мы были последними студентами ФАКИ, которые окончили базовую кафедру ИКИ.

     На третьем курсе ФИЗТЕХа студенты проводили в базовых институтах один день в неделю, слушая лекции. К пятому курсу мы уже были в ИКИ четыре дня в неделю, в основном занятые научной работой под руководством научного руководителя, или, как их обычно неформально называли на Физтехе, «шефа». Только один день в неделю студенты ездили в МФТИ в подмосковный город Долгопрудный («Долгопа»). На последнем (шестом) курсе студенты проводили всё время на базе, работая над дипломом.

     Наступающий осенний семестр 1973 года должен был стать для нас, третьекурсников, первым в ИКИ. Перед началом семестра секретарь декана факультета отправила меня отвезти какие-то бумаги на базовую кафедру. «Там сменился директор», — сказала она и назвала фамилию нового директора института, ещё незнакомого ей, в исковерканном виде. Так что в Институт космических исследований я пришёл в один год с Роальдом Зиннуровичем Сагдеевым.

     ИКИ был новым институтом Академии наук, основное здание которого было построено в конце 1960-х годов на тогдашней окраине Москвы. Наше студенческое пребывание в ИКИ началось со слушанья специализированных курсов, читаемых сотрудниками института. Это позволяло познакомиться со многими учёными и руководителями института, а сотрудникам ИКИ, как стало понятно позднее, лекции давали отличный приработок. В течение трёх лет лекции нам читали (по алфавиту) Альберт Абубакирович Галеев (будущий директор ИКИ), заместитель директора Валерий Григорьевич Золотухин, Владас Брониславович Леонас, Саша Липатов, Станислав Николаевич Родионов, заместитель директора Юлий Константинович Ходарев, Виталий Донович Шапиро, Валентин Семёнович Эткин и другие.

     Галеев и Шапиро только что пришли в институт, а Саша Липатов недавно защитился. Директор Сагдеев тоже формально прочитал нам один курс. Он был занятым человеком, и его мы видели только дважды: на первой лекции и на экзамене, когда он раздал нам задачи. Один интересный для меня курс нам читал неИКИшный учёный Владимир Наумович Жарков, из Института физики Земли Академии наук. Хотя я никогда напрямую не работал с Сагдеевым, он знал меня со студенческих лет и всегда приветливо здоровался при встрече в коридоре.

     Через несколько лет я защитил кандидатскую диссертацию на его докторском совете. Советская система была жёстко иерархичной, и я за все годы в ИКИ был в его кабинете меньше десяти раз, хотя это и было гораздо «чаще», чем большинство моих сверстников. Через много лет судьба снова свела нас на другом конце Земли как членов комиссии, проводящей экспертную оценку научно-технических работ одного проекта в НАСА.

     Трое других студентов из моей ФИЗТЕХовской группы так же, как и я, стали со временем сотрудниками ИКИ: Миша Герасимов, Галя Котова и Валера Пунгин. Студенты распределялись по научным руководителям («шефам») в начале четвёртого курса. В конце третьего курса весной 1974 года Леонид Львович Ваньян, который управлял в ИКИ делами базовой кафедры, поговорил со мной о моих интересах и дал мне на лето прочитать несколько статей из Journal of Geophysical Research. Когда мы вернулись в ИКИ к началу занятий в сентябре, Ваньяна там уже не было в результате административных перестановок. Я его никогда после этого не видел и даже не разговаривал по телефону. Институтская политика была от нас, студентов, очень далека, и мы о ней не имели никакого представления. Со временем этот «пробел» быстро заполнится.

     Одним из самых первых наших курсов в ИКИ были лекции Леонаса по экспериментальным методам космических исследований. Эта область мне нравилась, и у меня установились хорошие отношения с Владасом Брониславовичем. Это и определило в значительной мере начало моей научной судьбы в его отделе космической газовой динамики.

ПРИМЕЧАНИЯ:

1 В этой публикации я обычно использую или имя или имя и отчество в зависимости от того, как я обращался к упомянутым людям в те времена. Брониславович — это русифицированная форма литовского имени Бронислово.

2 Указание в документах национальности как факта принадлежности к определённой этнической общности.

3 Я тогда жил в Подлипках под Москвой.

(продолжение следует)

Тема статьи: 

Комментарии

Часть 2.1 Работа в отделе космической газовой динамики

Часть 2.1 ОТДЕЛ КОСМИЧЕСКОЙ ГАЗОВОЙ ДИНАМИКИ

     Осенью 1974 года моим научным руководителем стал Владас Брониславович Леонас, с которым я проработал более 15 лет. Лаборатория Леонаса входила в отдел космической газовой динамики (отдел № 18) ИКИ, которым заведовал Георгий Иванович Петров. Другой лабораторией в отделе руководил Владимир Борисович Баранов. В каждой лаборатории было 11–14 сотрудников.1

     Газодинамик академик Петров был первым директором ИКИ в 1965–1973 годах. Когда Сагдеев сменил его на посту директора в 1973 году, Георгий Иванович, как академик, сохранил за собой отдел (академики имели право на «свой» отдел в одном из институтов Академии наук). Он обычно появлялся в ИКИ один раз в неделю и председательствовал на научном семинаре отдела. Теоретическая группа Баранова концентрировалась на газовой динамике и её применениях в космических исследованиях, что было среди научных интересов Петрова. Лаборатория Леонаса была экспериментальной, основным направлением исследований была физика атомных столкновений. Тематика внутренних семинаров определялась интересами теоретиков-газодинамиков, и мы, экспериментаторы, бывали на нём не часто. Да и вообще общение между теоретической и экспериментальной лабораториями, расположенными на разных этажах и в разных секциях большого здания ИКИ, было ограниченным. Исключениями была совместная работа на овощной базе, или случаи, когда кому-то из теоретиков требовалась отвёртка или молоток — тогда они спускались к нам со своего седьмого этажа. Лариса Константиновна Пронина выполняла функции секретаря отдела и лаборатории Баранова.

     Защищённые «своим академиком» наши завлабы Баранов и Леонас чувствовали себя в институте относительно независимо. Это неизбежно приводило к трениям с директором ИКИ, Сагдеевым. В конце концов, отдел Петрова перешёл в 1987 году в Институт проблем механики (ИПМ) АН СССР. Для меня, младшего научного сотрудника, эта институтская политика и административная возня сначала особой роли не играли, так как я был поглощён своей научной работой. Я следовал совету знатока армейской (и вообще российской) жизни — Козьмы Пруткова, который учил, что «не нам, господа, подражать Плинию, наше дело выравнивать линию». В начале 1980-х годов стало ясно, однако, что дружественные и близкие к директору завлабы помогли бы развитию космических приборов и экспериментов, над которыми я работал.

     Лаборатория Леонаса состояла из двух групп. Одна группа (к которой я вскоре примкнул) концентрировалась на изучении столкновений и дифференциального рассеяния нейтральных атомов с «высокими» энергиями от нескольких сотен до нескольких тысяч электронвольт. Эти фундаментальные исследования позволяли определять потенциалы межатомных взаимодействий, важные в различных физических применениях. Группа включала Сашу Калинина и Володю Хромова и располагалась вместе с Леонасом, на четвёртом этаже здания ИКИ. Рядом с нами на этаже находились лаборатории Олега Леонидовича Вайсберга, Юрия Ильича Гальперина, Льва Михайловича Мухина и первоначально часть иностранного отдела. Немного дальше, в другой секции, располагалась группа Георгия Манагадзе. Со всеми я быстро познакомился, а Вайсберг стал рецензентом моей дипломной работы.

     Вторая группа лаборатории Леонаса работала с «низкоэнергичными» атомами и молекулами, так называемыми тепловыми пучками, с энергиями менее одного электронвольта. Одна из основных стратегических и исключительно тяжёлых экспериментальных задач группы состояла в измерении кинетических энергий и колебательных уровней молекул водорода, образующихся при рекомбинации на холодных поверхностях, что представляло интерес для астрофизики. Евгений Николаевич Евланов был лидером этой группы, которая включала Юру Лебедева, Юру Рыбчинского, Сергея Валентиновича Уманского, и техников, ставших впоследствии инженерами, Серёжу Подколзина и Костю Белоусова. Группа Евланова располагалась на первом этаже, между лабораторным помещением Игоря Максимовича Подгорного и проходной, ведущей во внутренний двор ИКИ. Инженер-электронщик Боря Зубков поддерживал обе группы нашей лаборатории. Когда на пост заместителя директора ИКИ пришёл Геннадий Михайлович Тамкович, в качестве секретаря лаборатории к нам присоединилась его жена Нелли Иосифовна. Ира Родионова и двое студентов МФТИ, Витя Морозов и Алла Демченкова, стали сотрудниками в 1980-х годах.

     В начале 1980-х годов группа Евланова, а также Зубков и Хромов, вовлеклись в работы, связанные с разработкой (совместно с учёными из Института ядерной физики Общества Макса Планка в Гейдельберге, ФРГ) пылеударного масс-спектрометра для исследования кометы Галлея на космическом аппарате Вега. Они фактически выделились в независимую группу и остались в ИКИ, когда отдел 18 перешёл в ИПМ в 1987 году. 18-й отдел был довольно необычным для ИКИ — поначалу в нём не было ни одного коммуниста. Надо сказать, что в узком кругу и Баранов, и Леонас довольно критически относились к советской системе. Позднее Володя Хромов стал членом партии, но это ничего не изменило, так как формирование партийной ячейки требовало наличия трёх коммунистов. Парторг четвёртого отдела ИКИ Сергей Васюков обычно нёс «партийную» ответственность за наш отдел.

     Васюков не донимал нас дополнительными глупостями более, чем требовало от него институтское партийное руководство. В один из дней он заглянул к нам, когда мы отмечали после рабочего дня наступающие Новогодние праздники. Это обычно происходило в лабораторном помещении Евланова на первом этаже. Приняв участие в нескольких «по чуть-чуть» разведённого спирта, он отозвал меня в сторону и предложил поставить меня «в очередь» на членство в партии. Я поблагодарил «за честь» и вежливо отказался. Сергей немного охладел ко мне после этого, но врагом не стал.

     Отсутствие членов партии не делало обстановку и разговоры в отделе более открытыми. В этом смысле и институт, и отдел были типичными для Академии наук. Даже те сотрудники, которые скептически относились к советской системе, были с детства вытренированы как себя вести и что, где и как можно говорить. Среди друзей они иногда «кипели», но потом поступали «как надо». Особенно, если они были выездными или занимали должность начальника. Однажды (в середине 1980-х) в разговоре за праздничным столом у теоретиков Баранова, куда иногда попадал, я сказал, что запрещённый «Архипелаг Гулаг» Солженицына очень просто привезти из заграницы (я купил его в английском переводе на барахолке в Варшаве в своей самой первой заграничной командировке.) «Ну что вы, Миша», возразила мне старшая коллега, «как можно! Ведь больше не пустят в поездку, если найдут!».

     Через год после моего поступления на работу нашу группу посетили директор Института атомной и молекулярной физики (AMOLF — Institute for Atomic and Molecular Physics, Amsterdam, Nitherlands) в Амстердаме Йап Кистемакер (Jaap Kistemaker) и его заместитель Йоп Лос (Joop Los). Во время научных обсуждений встал вопрос о применимости специального детектора в столкновительных экспериментах, на который не было прямого ответа. Пока голландцы ездили на пару дней в Ленинград, я написал и отладил небольшую программу на ЭВМ и провёл расчёты в течение субботы и воскресенья, которые разрешили возникший вопрос. Работа в ИКИ во время выходных требовала специального разрешения, и поэтому институт был практически пустым. Это открывало возможность ускорить отладку программы. Персональные компьютеры тогда не существовали, и надо было использовать большую ЭВМ (электронно-вычислительную машину), или БЭСМ-6 (большую электронно-счётную машину), или ЕС-1040, с программами на перфокартах. Машины обычно запускали два пакета программ на счёт, один утром, а другой вечером на ночь. Для отладки моей маленькой программы её требовалось запустить, по крайней мере, десяток раз. Компьютеры не были надёжными, несколько раз в день что-то ломалось, и они останавливались. Перед перезапуском пакета на счёт на ЭВМ после остановки требовалось проверить машину на работоспособность, запустив какую-нибудь маленькую программу. Дежурный оператор ЭВМ, обычно девушка, выбирала программу для тестирования. Надо было каким-то образом добиться, чтобы она использовала именно мою программку для такого теста. Поскольку я не был в романтических отношениях с операторшами, мне пришлось принести им две или три плитки шоколада, что и позволило мне «прогнать» мою программу несколько раз и отладить её во время выходных.

     Когда голландцы снова появились у нас в институте на следующей неделе, у меня уже был готов ответ на вставший вопрос. Вскоре в конце 1978 года директор AMOLF прислал мне приглашение поехать поработать на стандартные три месяца в их институт в Амстердаме. Это приглашение быстро и окончательно определило меня как невыездного (мои коллеги Саша Калинин и Володя Хромов провели там в своё время по три месяца каждый). Если бы мне тогда разрешили посетить AMOLF, я стал бы, как мне сказал его директор, самым молодым (мне было 23 года) гостем-учёным в истории этого престижного института. Позже, после постоянного давления со стороны польских коллег, меня стали отпускать заграницу, но только в «братскую» Польшу, из которой, очевидно, в те времена нельзя было никуда убежать.

     На основе проведённого анализа работы детектора и обсуждений с Лосом, я быстро написал и опубликовал свою первую статью на английском языке в иностранном журнале Journal of Physics E, издававшемся в Англии. В процессе получения необходимого разрешения на публикацию этой статьи заграницей, начальник отдела режима ИКИ, который тоже его подписывал, вызвал меня для беседы. Со строгим видом он долго внушал, что «патриотический долг советского учёного публиковаться в советских журналах».

(продолжение следует)

Часть 2.2 В отделе космической газовой динамики

     Как Леонас и обещал, через год моей работы в ИКИ меня перевели с должности инженера в младшие научные сотрудники. Когда на аттестации молодых специалистов я сказал, что хочу стать научным сотрудником, член комиссии Владимир Гдалевич Курт неожиданно стал объяснять мне, как хорошо и почётно быть инженером. Я вежливо слушал и сдержанно повторил, что хочу перевестись в научные сотрудники. У комиссии не было возражений. С Владимиром Гдалевичем у меня сложились хорошие отношения. Мне кажется, что он, как астроном, живущий в мире ультрафиолетовых фотонов, свысока смотрел на мои попытки напрямую регистрировать нейтральные атомы в гелиосфере, что также укреплялось различием в положении и возрасте.

     Космические эксперименты заведующего лабораторией Курта регистрировали рассеянные этими атомами фотоны с 1960-х годов. Вдобавок его ультрафиолетовые фотоны были для меня среди самых главных источников фонового сигнала, с которым я постоянно и успешно искал способы борьбы. Наши области пересекались, и Курт стал официальным оппонентом моей кандидатской диссертации.

     Первая поставленная мне Леонасом научная задача состояла в поиске путей измерения электрических полей в космосе с использованием пучков электронов или ионов. Леонас искал возможности применить опыт и экспериментальную технику своей области исследований атомных пучков к космическим экспериментам. Я быстро придумал новую, но довольно сложную и труднореализуемую методику. Тогда, в начале пятого курса, в 1975 году мы решили оценить возможность прямой регистрации нейтральных атомов в космосе. Атомы межзвёздного гелия влетали в Солнечную систему и ускорялись солнечным гравитационным полем до энергий порядка ста электронвольт относительно Земли или космического аппарата. Такие атомы можно было в принципе регистрировать вторично-электронными умножителями (ВЭУ). Это были детекторы, которые применялись в столкновительных экспериментах Леонаса. Таким образом, моя работа сконцентрировалась на детекторах, нужных для лабораторных исследований высокоэнергичной группы Леонаса, и в то же время она могла привести к новым применениям их в космических экспериментах. Никто в мире тогда не регистрировал отдельные нейтральные частицы в космосе. В нашем отделе был только небольшой общий интерес к изучению нейтральных атомов в гелиосфере у Владимира Борисовича Баранова, теоретически исследовавшего взаимодействие Солнечной системы с окружающей межзвёздной средой. Вторично-электронные умножители, такие как канальный электронный умножитель с раструбом открытого типа ВЭУ-6, позволяли регистрировать отдельные частицы. Экспериментальное исследование характеристик ВЭУ-6, предсказание основных характеристик атомов межзвёздного гелия на орбите Земли и описание возможного подхода для их измерения на борту космического аппарата стали содержанием моей дипломной работы на Физтехе, защищённой в 1977 году. Предложенный, довольно наивный эксперимент включал детектор на основе микроканальных пластин (МКП) с позиционной чувствительностью. С конца 1970-х годов моей долговременной стратегической целью было создание позиционно-чувствительных детекторов (ПЧД) на основе появляющихся МКП, разновидности вторично-электронных умножителей. Первые ПЧД тогда только недавно стали использоваться на Западе в различных физических экспериментах и в космических приборах. Эти детекторы открывали большие возможности в полётных приборах для спектроскопии, астрофизики и плазменных исследований, а также в наших лабораторных экспериментах по измерению дифференциального рассеяния атомных пучков.

     Многие экспериментаторы ИКИ были вовлечены в составление технических заданий для промышленных конструкторских бюро, которые разрабатывали и изготавливали полётные приборы. Научные сотрудники и инженеры ИКИ испытывали эти приборы и «ставили» их на борт космических аппаратов, работая вместе с инженерами космической промышленности Министерства общего машиностроения.

     Работа нашей группы существенно отличалась от типичной для ИКИ деятельности, так как мы занимались в основном лабораторными экспериментами, и поэтому была больше похожей на то, чем занимались во многих других физических институтах Академии наук. Жизнь физиков-экспериментаторов в СССР была комбинацией бедности и неэффективного использования имеющихся ресурсов. Всего всегда не хватало, всё надо было доставать, и многие комплектующие и оборудование были безнадёжно устаревшими. Листание каталогов вакуумного оборудования и электронных приборов на международных выставках не оставляло сомнений в отставании советской техники. Эта бедность также требовала поисков оригинальных решений. С другой стороны, была возможность тратить большие средства без особого контроля. Например, нам было важно заменить резиновые прокладки в вакуумных установках на прокладки из специального материала — витона, что делало возможным прогрев камер. Неожиданно нам удалось достать листовой витон. Было очень неэффективно и дорого вырезать из него кольцевые прокладки в опытном производстве ИКИ. Но другого пути не было. Мы также купили этого витона, наверно, раз в десять больше, чем было нужно. Никто не знал, когда он может понадобиться снова и можно ли его будет тогда раздобыть. Витон же можно было поменять на что-то нужное в будущем.

     Как-то на какой-то международной выставке в Москве я увидел специальные замки Swagelock, напоминающие наручники, для быстрого соединения вакуумных магистралей предварительной откачки (форвакуумных труб). После экспериментов со своей доморощенной конструкцией и нескольких сотен часов рабочего времени опытного производства я выработал свой «стандартный» замок. Опытное производство изготовило мне таких замков на много лет вперёд. Они позволяли быстро и удобно собирать и модифицировать форвакуумные магистрали наших экспериментальных установок. Трудно оценить, во сколько они обошлись. Или, например, когда появился доступ к модулям электронной системы КАМАК (CAMAC) польского производства, мы покупали практически всё, что было доступно. В итоге пара сотен таких модулей пылились на полке.

     Наиболее активная и работающая часть сотрудников института больше всех страдала от потери времени от походов на овощную базу и поездок в колхоз. Мы обычно пытались подобрать соответствующую кампанию для таких неизбежных мероприятий. В итоге, например, поездка в колхоз на неделю становилась гораздо более приятной и наполовину развлечением, несмотря на ужасную трату времени. Это происходило по всей стране, но не все были этим огорчены. В институте всегда были сотрудники, которые работали активнее и больше других. В самом начале моей «жизни» в ИКИ меня остановил в коридоре один инженер из отдела комплексных испытаний. Очень дружелюбно он посоветовал мне поговорить с моим начальником, чтобы улучшить мою продуктивность. Видя недоумение на моём лице, он продолжил: «Я вижу, что вы часто остаётесь и работаете после окончания рабочего дня. Вы, наверно, не справляетесь с заданием, которое вам даёт на этот день ваш начальник». Я не знал, что ответить — никто мне не давал заданий, и у меня всегда было гораздо больше идей, чем времени, чтобы их осуществить.

     С советским тотальным контролем над людьми службой режима, разными начальниками и партийной организацией некоторые происшествия оставались для администрации неразрешённой загадкой. Институт хранил тайны, как, например, в истории с зимним садом. Директор института, Сагдеев, смог установить сотрудничество с западными учёными в необычно большом для СССР масштабе. На втором этаже одной секции института, недалеко от кабинета директора, был построен так называемый центр отображения, где иностранные учёные и вовлечённые сотрудники ИКИ могли обсуждать информацию, поступающую с совместных космических экспериментов на советских научных космических аппаратах. Там также были хорошие условия для научных семинаров. Центр вскоре расширился, когда на примыкающем к зданию выступе был построен соединённый с центром зимний сад. Там под стеклянной крышей росли цветы и небольшие деревья. В один из дней из окна, расположенного где-то над зимним садом, вылетела бутылка, которая, пролетев несколько этажей, пробила стеклянную крышу. К счастью, это произошло вечером, и в саду в тот момент никого не было. Все попытки администрации, службы режима и партийного бюро найти виновного не имели успеха. В течение двух недель отдел главного механика заварил все окна во всей секции института, выходящие на зимний сад. Через два месяца главный «герой» этой истории доверительно показывал мне окно и, разводя руками, говорил: «Ну, так получилось, немного погорячились».

     Были, конечно, и случаи, когда администрация знала виновников, но не наказывала. Так, например, один не совсем трезвый старший научный сотрудник из соседней дружественной лаборатории вылез из здания через окно на первом этаже. Его только пожурили, так как в происшествии не было политической нелояльности.

     В нашей группе прямой дорогой к защите кандидатской диссертации были измерения дифференциального рассеяния и обработка результатов для двух-трёх столкновительных пар атомов и улучшение методики или техники эксперимента. Володя Хромов был на пять лет старше меня. Он только что защитил свою кандидатскую диссертацию и доброжелательно напутствовал: «Будешь себя хорошо вести и слушаться начальника — защитишься через три года. А будешь огрызаться — это затянется на семь-восемь лет». В этом Володя оказался прав. Хотя я и провёл один год, измеряя рассеяние пучков атомов кислорода на неоне и аргоне, мои интересы постепенно сдвигались к более интересному для меня исследованию потоков нейтральных атомов в космосе и методам и детекторам для их измерения. В итоге, я защитился через шесть с половиной лет после окончания ФИЗТЕХа.

(продолжение следует)